Роман
Светлой памяти Георгия Чуича
…всякая книга, коль скоро она не посвящена предотвращению войны, созданию
лучшего общества, бессмысленна, праздна, безответственна, скучна, неуместна…
Макс Фриш
Се творю все новое.
Откровение 21,5
В том, что когда-нибудь мы станем жить как Христос, у меня нет ни малейших
сомнений.
Генри Миллер
Плоха та книга, за которую могут не убить.
Из разговора
THE NAMES HAVE BEEN CHANGED TO PROTECT THE GUILTY.
(Все имена и названия изменены, чтобы укрыть виновных — англ.)
Ад пуст. Все черти здесь.
Вильям Шекспир
Стихи Тинн.
КНИГА ПЕРВАЯ. ПРИКОВАННЫЕ К ТЕНИ
То, что содержат и предлагают эти страницы,
есть практическая позиция или точнее,
воспитание зрения. Не будем спорить, хорошо?
Лучше встаньте рядом со мной и смотрите.
Тейяр де Шарден
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Все
мерзостно, что вижу я вокруг…
Вильям Шекспир
РАДОСТИ МУК
Когда нам подменили Бога,
молчали небо и земля.
Молчала пыльная дорога
и вдоль дороги тополя.
Молчали люди, внемля кучке
святош, раззолочённых в прах.
Но не молчали одиночки…
…колоколам, срывая бас,
Они кричали с колоколен,
Они летали до земли.
Шептались люди — “болен-болен”.
Иначе люди не могли…
…А Бог стоял, смотрел и плакал.
И грел дыханьем кулаки,
Менял коней, обличье, знаки,
пролётку, платье, башмаки.
Искал ни дома. Ни участья.
Ни сытный ужин. Ни ночлег.
Бог мерил землю нам на счастье.
Устал. Осунулся. Поблек…
ГЛАВА 1
— …пуля, — говорю я, — прошла через…
Без застенчивого налета лести, с искренней беспристрастностью и
чистосердечием, в этот холодный зимний вечер я рассказываю невыдуманную
историю
Жоры Чуича.
Не из тщеславия, как это может показаться на первый взгляд, я беру на себя
смелость поведать о Человеке, отмеченном рукой Природы, воплотившем в себе
всю силу и глубину ума, безграничную смелость и непреклонную волю,
работавшем с яркой запальчивостью, но так и не сумевшем под грузом
обстоятельств свернуть с Пути, уготованного ему Небом. Воистину так:
«Гений не дает ни богатства, ни счастья»! (Вольтер). Великодушие, с которым
Жора нес миру прочную пользу достойно восхищения! Его гордый ум всегда
пренебрегал инстинктом самосохранения. Страх здесь бессилен! Такую высокую
щедрость необходимо искать в самой организации гения, уясняющей нам
загадочность этого феномена. Только в жизни великих людей мы открываем
тайную историю их души, которая, предавшись влечению своего гения и
решительно объявив об этом миру, берет на себя непомерный труд прокладывать
новую дорогу для человечества.
Жора велик!..
Спорить с этим — смешить Бога
— Макс, голос! — ору я.
— Уав!..
Мой верный рыжий пес с человеческими глазами и повадками аристократа…
Итак, я рассказываю…
— …пуля, — говорю я, — прошла через мягкие ткани…
Если бы мы могли знать тогда, если бы могли только предположить, как все
обернется… Но как в любом большом деле жертвы неизбежны. Нам тоже не
удалось их избежать… Мы так и умерли, не успев…
Я — единственный, кто, судя по всему, уцелел в этой жуткой схватке за
совершенство, и единственный, кто знает код кейса, где хранится вся
информация о нашей Пирамиде. Вот поэтому-то за мной и ведется такая охота:
прессинг по всему полю. Я им нужен живым, это ясно... Меня радует и то, что
они так и не смогли победить наш код. Еще бы! Это же не какой-то там „Код
да Винчи”!
И не смогут!
Пуля прошла через мягкие ткани левой голени, поэтому я отжимаю педаль
сцепления пяткой. Попытка шевельнуть пальцами или согнуть ногу в
голеностопе вызывает жуткую боль. Зато правой я могу давить на акселератор
автомобиля до самого коврика.
Они стреляют по колесам: убивать меня нельзя — это ясно, ясно! Им нужна моя
голова в полном сознании, только голова, поэтому они и стреляют по колесам.
А что, вдруг думаю я, что если бы Тина…
А вот и еще одна очередь. Пули, бешено шипя, дырявят обшивку, дыры
насвистывают на ветру, как флейта, в салоне пахнет паленым, но не бензином,
не машинным маслом — значит, можно еще вырваться из этого пекла.
Тина! Придет же такое в голову! Помню, мы с ней…
Я называю ее Ти!..
Мне бы только пересечь черту города, а там, среди узких улочек, насыпанных
вдоль и поперек, я легко оставлю их с носом. В этом небольшом южном городе
я с закрытыми глазами найду себе убежище, ибо за годы отшельничества изучил
все его уголки. Я знаю каждый выступ на этом асфальте, каждую выемку. Слева
— высокая каменная стена, справа — пустырь... Ты — как на ладони!.. Этот
крохотный остров любви и меда не очень-то гостеприимен, хотя здесь и более
трехсот церквей.
Да нет… нет, Тина бы… Мысль о Тине приходит как спасение!
— Тииии… — вдруг ору я и что есть силы жму на педаль! Словно она может меня
услышать.
Свежая очередь оставляет косую строчку дырочек на ветровом стекле, справа
от меня, вплетая новые звуки в мелодию флейты. Опять промазали! «По
колесам, бейте только по колесам!» — мысленно наставляю я своих
преследователей. Ведь так, чего доброго, можно и в голову угодить. Что
тогда? Что вы будете потом делать с моей напрочь простреленной головой?
В боковом зеркале я вижу черный мордастый джип с огненными выблесками
автоматных очередей. Они бьют не наугад, а тщательно прицеливаясь, поэтому
мне нечего опасаться. Но вот, оказывается, бывают и промахи...
Неужто услыхала? Мистика какая-то!
Счастье и в том, что автобан почти пуст, я легко обхожу попутные машины, а
редкие встречные, зачуяв витающую вокруг меня опасность, тут же уходят на
обочину, уступая левую полосу, словно кланяясь: вы спешите? — пожалуйста.
Вот и мост. Лента речечки (или канала?) залита пожаром вечернего солнца. Я
успеваю заметить и вызолоченные купола церквушки, что на том берегу, и
красные огоньки телевышки, а в зеркальце заднего вида — обвисшие щеки
джипа. На полной скорости я кручу рулевое колесо вправо, так что зад моей
бээмвэшки залетает на тротуар. Теперь — побольше газу, а сейчас — налево и
снова направо, без тормозов, конечно, сбавив газ, конечно. Свет пока не
нужен, фары можно не включать. А что сзади? Пустота. Еще два-три поворота,
две-три арки и, сквозь густой кустарник, — в чащобу сквера. Теперь — только
«стоп!»... И снова боль в голени дает о себе знать. Зато как тихо! Тихо
так, что слышно, как сочится из раны кровь.
Бубенчики. Я готов был поклясться, что услышал звон тинкиных бубенчиков. Её
привычка носить бубенцы на щиколотках...
Пальцами правой руки я зачем-то дотягиваюсь до пулевых пробоин на ветровом
стекле с причудливым ореолом радиальных трещинок, затем откидываю спинку
сидения и несколько секунд лежу без движения, с закрытыми глазами, в полной
уверенности, что ушел от погони. Потом тянусь рукой за аптечкой, чтобы
перебинтовать ногу. Врач, я за медицинской помощью не обращаюсь,
самостоятельно обрабатываю рану, бинтую ногу, не снимая брюк, не обращая
внимания на часы, которые показывают уже 23:32. Это значит, что и сегодня
на последний паром я опоздал. Только одному Богу известно, что будет
завтра...
Слава Богу, что жив сегодня, думаю я и снова ору:
— Аааааааа… Калакольчики вы мои бубеннн-чики-чики-и-и-и!.. Иииххх…
Затем дотягиваюсь рукой до бутылки «Nexus», медленно откупориваю ее и,
приложившись к горлышку, пью, не отрываясь, пока она не пустеет наполовину.
Теперь финики...
И еще два-три глотка из бутылки...
Ти, спасибо тебе, славная моя! Одна мысль о тебе помогла мне избежать, я
уверен, неминуемой смерти. В чем же все-таки твоя сила? Сколько лет я
пытаюсь разгадать тебя… Сим-сим… Ну, да ладно…Успеется…
А теперь можно и поспать... Полчаса, не больше. Чтобы прийти в себя.
Потом я никому об этой истории не рассказываю, лишь иногда, отвечая на
вопросы о шраме на левой голени, говорю:
— А, так… ерунда… Мир хотел ухватить меня за лодыжку.
Лене же решаюсь рассказать. Почему только ей, Лене? Так бывает: глянешь в
глаза и знаешь — это она, ей можно.
И это не объясняется — это Она!
Здесь, в Турее, в двух часах езды от Питера, среди корабельных сосен и с
аистами за окном на цветочной поляне, особенно хочется рассказывать ей, как
я жил все эти трудные годы. Вспоминаются такие подробности, от которых
мороз по коже... От смерти уйти нетрудно…
Я тогда едва не погиб.
На щиколотках или на лодыжках? А, не все ли равно!
— Это было на Мальте, — говорю я, — была ранняя осень, жара стояла адская,
как обычно, я уже выехал из предместья Валетты… Горнакова, ты слушаешь меня?
— Да-да, говори, говори, — говорит Лена, — я слушаю... Думаешь, Тина
услышала тебя?
— Уверен!..
А сам думаю: в чем уверен?
Вдруг ни с того ни с сего цитирую:
Вот и кончилось детство как перила у лестницы — вдруг.
Домотканая радуга на сатиновом небе приколота.
Обещаю остаться с тобою, мой ласковый друг,
И в тебя проникаю лучом, полным солнца и золота.
Проникай же, проникай своим колючим лучиком, полным солнца и золота, думаю
я, освещай, наполняй, натаптывай меня своим золотом-золотом, россыпями
своих золотых умопомрачений…
Прошу я…
И снова прикладываюсь к бутылке.
Жёсткий ритм моих строк разрывает твой замкнутый круг.
Прорываюсь к тебе, отнимая тебя у агоний.
Ты сейчас от меня на дистанции вскинутых рук.
Протяни два крыла. Или две отогретых ладони…
— Что ты там бубнишь? — спрашивает Лена.
— Ты сейчас от меня на дистанции вскинутых рук…
— Ты опять за свое, — говорит Лена, — да ты, дружок, бредишь…
А Тина-таки расслышала меня, расслышала… Не то бы…
Вот! Вот же в чем мое спасение! Ти, славная ты моя, я же могу дотянуться до
тебя рукой!
Дотянуться бы, закрыв глаза, думаю я. Но сперва — выжить!
А детство… Детство, видит Бог, для меня да-а-а-вно уже кончилось…
— Я в порядке…
Ах, эти славные сладкие щиколотки и лодыжки… Ах, эти бубенцы-бубенчики!
Спасибо вам!
— Макс, голос!..
— Уа-ав!..
Да ты, братец, обленился совсем!
Владимир Колотенко
Комментарии
Отправить комментарий